От Адлербергов и Барановых
Избави Боже дом Романовых..©

1. Полное имя.
Граф Адлерберг Николай Александрович

2. Возраст персонажа.
36 лет. 1844 год.

3. Происхождение.
Адлерберг Владимир Федорович (1791-1884 [дедушка] - директор канцелярии военного министерства, главноуправляющий почт, генерал от инфантерии. С 1857 член секретного комитета по крестьянскому вопросу.

Адлерберг Мария Васильевна, урожд. Нелидова (1797-1870) [бабушка] - графиня, статс-дама.

Баранова Юлия Федоровна, урожд. Адлерберг (1789-1864) [тетушка по отцовской линии] - графиня, жена Т.И. Баранова, фрейлина, воспитательница дочерей Николая I, статс-дама (1836), гофмейстрина императрицы Александры  Федоровны (1855) получила графский титул в 1846 году

Адлерберг Александр Владимирович (1818-1888) [отец] - Генерал-адъютант (с 1855). Генерал от инфантерии (1869). В 1872-1881 министр императорского двора и уделов.

Адлерберг Екатерина Николаевна, урожд. Полтавцева - (1822-1910) [мать] - графиня, статс-дама

4. Биография.

Мне мама в детстве выколола глазки,
Что б я клубничное варенье не нашел.
Я не хожу в кино и не читаю сказки.
Зато я нюхаю и слышу хорошо. ©

Род Адлербергов был любим при дворе: доказавшие свою преданность неутомимой службой его дед и отец, пожалованный различными наградами, носили свою фамилию с достоинством, подобающим их происхождению и положению в обществе. Женщины их рода чаще всего так же находились при дворе: что бабушка его, что тетушка, что матушка.
И, если Владимир Федорович состоял при императоре и цесаревиче, служа им верой и правдой, то Юлия Федоровна была приближенной императрицы, нещадно занимаясь разведением интриг и распространением сплетен.
Ничего удивительного в том, что Николаю, которого отец коротко звал Никсом, а матушка величала Ники, вызывая тем самым у отца и деда абсолютно одинаковые гримасы легкого отвращения, сам Бог велел отправиться на обучение в Пажеский его Императорского Величества Корпус, дабы позже поступить в гвардию, получить высокое звание и служить при дворе. Практически так все и случилось.

Николай был вторым ребенком в семье; пусть он родился всего лишь на год позже брата Александра, он получил нечто вроде клейма. Второй отпрыск. Первый отпрыск будет главой рода, когда уйдут в мир иной дед и отец. Он будет вести фамильные дела, и заправлять средствами. А главное… он будет видеть. Случилось так, что именно Николаю суждено было попасть под фамильный рок: каждый второй мужчина в их роду страдал заболеванием глаз той или иной степени тяжести. Дед его, Владимир Федорович, практически ослеп к старости, но в юном и зрелом возрасте его глаза были поражены не настолько, что бы помешать ему делать карьеру, нести свою службу и воевать на Кавказе. Его родителя эта беда обошла стороной, а на его долю, что несказанно удивило всех в семье, пришлось во всей своей красе. Возможно, в истории семьи было что-то напутано, и болезнь передавалась иным путем, но, как бы то ни было, Ник видел красоту этого мира совсем не долго.

Как и все отпрыски благородных семей молодой граф проходил домашнее обучение вплоть до того самого момента, когда он смог поступить в Пажеский корпус – до пятнадцати лет. Он был великолепно вымуштрован и имел успехи в учебе: математические и военные науки, философия, мораль, право, история, география, генеалогия, геральдика, юриспруденция, государственный церемониал, русский и иностранный языки и каллиграфия давались ему, пусть и с переменным успехом, но хорошо. Гордясь своими родителями, он старался быть лучшим, грезя белой мраморной доской с собственным именем к концу обучения. Так же им были изученным верховая езда, танцы и фехтование.
Когда ему только-только исполняется двадцать лет, уходит в мир иной его любимая тетушка, Юлия Федоровна, прожившая славную жизнь, вдоволь поучаствовавшая в дворцовых интригах и заговорах. Это, пожалуй, было первым толчком к череде его переживаний, не смотря даже на то, что к тетушке в семье относились чуть иронично, с легкостью спуская ей даже периодически громкие скандалы и споры с отцом его и дедом, где проглядывали ее анти императорские настроения.
В двадцать два года серьезный молодой человек, с детстве носивший очки, выпускается из Пажеского корпуса, так и не удостоившись чести попасть на мраморную доску – лишь второй! – получает кольцо выпускника [чист, как золото, тверд, как сталь!] и начинает понимать, что его зрение ухудшается. Это было воспринято довольно спокойно, что самим Николаем, что домочадцами, привыкшими к тому, что родовая болезнь прогрессирует довольно вяло и отнимает последние крохи зрения в глубокой старости. Однако же, природа, очевидно, решила наградить его не только превалирующим над родителем ростом,
но и ускоренной потерей одного из чувств.
В связи с этим фактом Никс был вынужден сменить военное начало на придворное, надеясь послужить императору хоть в какой-то мере, будучи вдохновленным примером прародителя, служившего ему самым большим утешением в его потере.
Это было тяжелое время.
Приходилось учиться жить заново: ходить, есть, писать, выполнять простейшие действа. Многое из того, что было доступно ему ранее, ныне пришлось отринуть за невозможностью исполнения. А некоторые вещи пришли сами – и далеко не всех из них граф встретил с распростертыми объятьями.
Свыкнуться с подобной утратой было невозможно, и каждое утро в течение нескольких лет он встречал с безумной надеждой на то, что сейчас распахнет глаза и вновь увидит небо, вновь в глаза ударит солнечный луч, и можно будет узреть ласковую улыбку матушки; но ничего этого не было. Будучи и до этого довольно угрюмым человеком, Адлерберг окончательно замыкается в себе, усердно погружаясь в работу, чем вызывает одобрение у государя, доверяющего их чете, и будто ощущающего некую ответственность за отпрыска своего слуги, пережившего подобную трагедию, что помогает Николаю подняться вверх по служебной лестнице, к окончанию семидесятых годов получив звание камергера, равнявшееся по тем временам генерал-майору в табели о рангах. Впрочем – он был бы ничуть не удивлен, если бы здесь так же сказались происки его сестриц, приближенных к императрице, что можно было объяснить лишь хлопотами тетушки, как он полагал, всегда бывшей одной из любимых приближенных к императрице статс-дам, полюбивший ее не иначе как за нахальство.

Пожалуй, стоит рассказать о том, что вытянуло из Ника всяческую тягу к жизни, сделав его таким, каков он есть сейчас.
Наступивший тысяча восемьсот семидесятый год стал черным для нашего героя, унеся с собой жизни его матери, врачи которой уверяли убитых горем мужчин семейства Адлербергов в том, что это исключительные проявления старости, организм-де износился, ничего сделать было уже нельзя, это было избавлением для бедной Марии Васильевны… Никс так никогда и не узнает, что для отца и деда это тоже стало страшным ударом, подкосивших их, - их семейные отношения были достаточно прохладными, поэтому ничто не мешало ему сорваться в черную глубину, откуда его было просто некому вытащить. Тонкая материнская рука, исколотая и измученная временем, столь безжалостным к женщинам их рода, больше не сможет коснуться его щеки, возвращая ему спокойствие и некую отрешенность, граничащую с наплевательством, что, впрочем, никогда не длилось долго.
Наверное, он уже никогда не сможет забыть отпевание матери, когда его пришлось вести под локоть, едва ли не подталкивая к гробу, а он ничегошеньки не видел, потерявшись в запахе ладана, витавших в комнате эмоциях, давящих на него, и не мог плакать.

В тысяча восемьсот семьдесят третьем году Адлерберг женится и, что немаловажно, - по любви, пусть знакомство с Евгенией Галл было подстроено, в чем он практически уверен. Легкая, невесомая, она разгоняет тучи на небосводе его жизни, вновь заставляя улыбаться и чувствовать ускользающую прелесть каждого момента. Тщетно устремляя взгляд пустых глазниц на ее по-девичьи свежее лицо, он прикасается пальцами к изломам бровей, чувствует, как ресницы щекочут подушечки пальцев – и улыбается. Щеки, покрытые легким, ажурным пушком, невероятно мягки и нежны, а не слишком выступающие скулы позволяют пальцам словно стекать от висков к четким линиям подбородка, ограненного контурами челюсти с мелки, но острыми зубками. Не представляя, как она выглядит на самом деле, Адлерберг рисует себе картину, которую любит всей душой, чувствуя, как ее ласка обвивает его сердце мягким зимним объятием успокоения.
Но всего лишь по прошествии трех лет, успев родить ему двух прелестных дочерей, которых он никогда не сможет увидеть, но чьи трогательные ручки он уверенно сжимал, бережно перенимая их с рук нянечек, Евгения умирает от сжирающей ее буквально в одночасье лихорадки, после чего Николай ставит жирную точку на собственной личной жизни, оставив место лишь для дочерей, которых он любит с болезненным исступлением, и отца с дедом, передавших ему большую часть своих черт и воспитавших в нем все то, что так им ценимо, пусть даже и нет в семейных отношениях той близости, что ему необходима до разрывающей боли в висках.
Весь мир становится для Ника чем-то отчужденным, размытым, потусторонне-незаинтересованным; чем-то, что не заслуживает внимания. И тщетны все попытки окружающих вызволить его из гибельной пучины тоски и горести, в которых он заживо похоронил самое себя, баюкая собственную никчемность, - оставшийся одиноким в толпе.

5. Характер.

Ой, не люби меня, Маня, не пойми меня, время.. ©

Положительные стороны: внимателен, рассудителен, хладнокровен.
Отрицательные черты: бывает груб, резок, язвителен. К сожалению, большинство людей принимает его спокойный, незаинтересованный способ общения за презрение и снобизм, находя его не слишком приятным человеком.
Привычки: периодически припадает к трубке. Любит играть на фортепиано.
Общее описание:
Потеря зрения словно лишила его радости жизни, смысла жизни. И ранее не бывший излишне добродушным человеком, Адлерберг стал негативом самого себя, замкнувшись от окружающего мира на собственных переживаниях, хотя даже и они изжили себя по прошествии времени. Первые несколько лет после происшествия Ник был подвержен депрессиям, не находя ответа на вопрос, как жить дальше и есть ли смысл вообще в дальнейшем существовании, не прекращая его лишь из-за глубоких любви и уважения к родителям и, пожалуй, собственного мнения о слабости людей, неспособных перешагнуть через невзгоды, отпущенные им жизнью. Мысль о том, что его детям может, и, скорее всего, передастся наследственное заболевание, внушает ему едва ли не суверенный ужас: человек, познавший жизнь без зрения – никогда не пожелает ее никому другому.
Однако же, Евгения, его маленькая, хрупкая Евгения Галл, ухитряется подобрать к нему ключик, превратив безжизненный, отрешенный каменный свод в цветущий памятник самому себе, - пусть она и не смогла подарить ему слишком много времени своей жизни, оставив его абсолютно одного, что не могло не повлиять на происходящее с молодым графом.
Что вы можете увидеть теперь, встретив Адлерберга?
Это отрывистый, сухой господин, на лице которого застыла печать незаинтересованности. У людей, малознакомых с Никсом, складывалось ощущение, что со зрением он потерял еще и голос, ибо разговорчивость его сошла на нет за эти годы, что, признаться честно, не делало его плохим собеседником. Она сделала его отстраненным. Он плохо заводил новые знакомства, не рискуя открываться перед людьми, что психологи бы обозначили страхом перед новой болью, обусловленным потерей любимой женщины, заставившей его раскрыться навстречу миру, дабы получить удар, пережить который у него уже не хватило сил. У него совсем немного друзей, но для них он отличный советчик, верный друг, а периодически – и прекрасный рассказчик, отлично знающий историю и способный преподнести ее в ярких красках, делая быль похожей на сказку.
При разговоре с незнакомыми людьми, Николай уделяет огромное внимание голосам собеседников, улавливая малейшие изменения интонации оных. Если человек недостаточно интересен для него, он может быть невыносимо неприятен в разговоре, сознательно причиняя собеседнику неудобства своими словами, а то и раня его тяжелыми ударами горьких, циничных предложений, срывающихся с его языка каплями яда, защищая себя от всего мира, заранее отрицая всякую возможность приблизиться к нему. Так же он чрезвычайно правдив, за что, периодически, даже получает шутливые комментарии от государя, призывающего его быть милосердным.

На самом деле он невероятно добр и радушен, способен на нежность и ласку, но огромный мир, окружающий его, оказался недостоин этих чувств – и Ник запретил себе проявлять их, оставив лишь для самых близких. Сколько их у него, этих близких, на всей земле? Кому может довериться усталый слепец, рассказать о своих невзгодах, у кого утешиться? Четыре? Три? Будьте реалистичнее. Нет никого, кого бы Адлерберг позволил себе нагружать собственными потерями. Потерянный, оторванный от общества человек, выстроивший для себя образ угрюмого, раздраженного, усталого человека, находя мрачное удовольствие в том, что никто не стремиться узнать его хоть на йоту.

В нем осталось много горечи. И она разъедает его изнутри.

6. Внешность.

Нашему подлецу – все к лицу. ©

Николай довольно высок – около двух метров – что доставляло вечные неудобства по пошиву одежду и подбору формы; при этом он никогда не горбиться, горделиво чеканя шаг – отдельная благодарность родителям за выправление осанки в детстве. Широкие плечи, довольно большие ладони, длинные пальцы – с легкостью может разломить карандаш на три части, приложив в правильном месте указательный и большой пальцы.
Шатен. Каштанового оттенка волосы на свету приятно золотятся. Длина волос достаточно странна для его положения, но, покуда это не вызывает нареканий – он позволяет себе ходить с волосами, кончиками своими прикрывающими уши, что образует нечто вроде шапочки на голове. Волосы всегда разделены пробором на бок, так, что большая часть едва-едва не падает на глаз.
Темные брови почти такого же цвета, как и волосы, практически прямые, что придает взгляду еще большей выразительности: со сдвинутыми бровями, поджатыми губами и прищуренным взором, сосредоточенный и решительный – он похож на неведомого хищника. Карие глаза с очень ласковыми, добрыми солнышками на радужке большую часть времени смотрят достаточно сурово, что вполне объясняется произошедшими с ним событиями. Прямой, крупный нос с легкой горбинкой у переносицы. Несколько выдающийся, слишком массивный – как ему кажется – подбородок. Губы не пухлые, а большую часть времени и того хуже – поджаты так, что оставляют впечатление тонких, не знающих улыбки. От крыльев носа к губам пролегают летящие складки – признаки улыбки: когда Ники улыбается – его лицо озаряется светом, лукавые солнышки теплых глаз смеются, лицо теряет холод и неприязнь, им выражаемую, и невозможно не улыбнуться. Скорее всего – именно поэтому он улыбается удивительно редко и лишь для удивительных людей, словно чувствуя, что становится уязвимым, позволяя себе подобное. Если же ситуация требует улыбки или ему не хочется разочаровывать собеседника – он едва-едва приподнимает уголки губ, что делает его лицо похожим на маску: отрешенным, почти угрюмым и нелепо улыбающимся; естественно, будучи человеком прямолинейным и честным – старается не делать подобного, понимая, насколько неприятное впечатление может произвести подобная гримаса.

7. Образование.
Закончил Пажеский его Императорского Величества Корпус.

8. Род деятельности.
Камергер – он же генерал-майор; служит при дворе его Императорского Величества Александра второго.

9. Особенности.
В молодые годы Адлерберг был полон творческих идей, любил выражаться в стихотворной манере. Перейдя рубеж зрения, он обратил свое внимание на музыку, выбрав фортепиано, проводя за ним периодически огромное количество времени, выплескиваясь в трепещущих, разъедающих душу композициях, перебором нот вызывая у слушателей какую-то внутреннюю истому, тревогу и печаль, из-за чего мало кто действительно любил слушать его игру, что вполне устраивало Николая, лишенного радости чтения, наблюдения заката или рассвета, восторга от посещения театров и проч. и проч. 
Так же периодически позволяет себе отпускать шутки по поводу собственной слепоты, что вкупе с кривящимся ртом и безразличным выражением заставших глаз выглядит довольно мрачно, если не сказать – отталкивающе.

10. Способ обнаружения.
Тот редкий случай, когда можно с уверенностью заявить, что администратор более чем в курсе.

11. Пароль.
Я самолично их выдумывал, эти ваши пароли.

12. Опыт игры.
Я уже и не упомню.

13. Пробный пост.

Стук каблуков споро и звонко следовал за ним в пути по Невскому проспекту, служа еще одним доказательством того, что он все еще где-то здесь, что он еще не растворился в этом пагубном мертвенном воздухе Санкт-Петербурга, ласково укутанного белоснежным пуховым покрывалом зимы, пощипывающей кончики ушей и остававшейся на щеках румянцем в надежде на лучик улыбки, коя не может не пронзить человека, восхищенно переводящего взгляд с прекрасных дам, шествующих в неспешной прогулке, блистательных и изящных, на восхитительные чугунные перила Аничкова моста, чьи завитушки и узоры были покрыты белой сахарной пудрой – будто в противовес их черноте.
Николая Адлерберга, шествующего по поскрипывающей дороге свежего снега, в компании собственных угрюмых дум и неприветливого расположениях духа, явственно отпечатавшегося на его челе, морозных воздух не пьянил, а травил; неспособный, кажется, к эмоциям, не выдавленным откуда-то из глубины, граф захлебнулся бы чувствами, смехом, дыханием окружающих, если бы не погряз в собственных переживаниях, истощенных временем до самого дна его души слишком давно.
Мерный, пусть редкий, но последовательный перестук трости, отмеченной белым набалдашником в знак немилости, отпущенной ему небом, отмеряющей расстояние до дворца и позволяющей ему избегать разнообразных препятствий в виде неприметных трещин и камней, успокаивал его своей привычностью и усредненностью.
- Дорогой племянник, право же: вашим лицом только капусту квасить, не иначе! – Добродушно фыркнул грудной женский голос справа от него, следом за чем последовал легкий тычок в бок, что могло себе позволить буквально несколько человек во всем городе, не рискуя, разумеется, быть окаченными ледяным презрением и гневом, пусть и оставаясь невидимыми.
- Тетушка, я порой поражаюсь, каким это образом наша дорогая императрица выдерживает ваши выкрутасы, кои достойны на мой взгляд исключительно балаганных выступлений – и я ничуть не преувеличиваю! – Отвесив поясной поклон, полный уважения к фигуре этой невероятной женщины, вызывавшей у Марии Александровны, очевидно, большую потеху; иначе сложно было бы объяснить ее необычайную привязанность к этой язве семейства Адлербергов, Николай наугад протянул вперед руку, тотчас бывшую сграбастанной Юлией Федоровной, привычно помогающей ему в ежедневном церемониале. Клюнув тыльную сторону ладони поцелуем вежливости, он был вынужден выслушивать мнение тетушки о происходящих во дворце событиях, изжевываемых уже не первый год, с легкой досадой отмечая недовольство, сквозившее в ее голосе во время произнесения слов, касающихся государя.
- Я бы не хотел показаться невежливым, дорогая моя, но на вашем месте я бы был поаккуратнее в высказываниях; вы же помните, что все наше семейство трогательно предано императору. – Изобразив на губах нечто вроде улыбки, в которую он не пожалел предостережения, Никс подхватил свою спутницу под локоть, изображая для прочих господ, шествующих по Невскому проспекту в данный час, радушную беседу. – Моя любовь к вам известна, но заставлять меня делать выбор при крайней необходимости было бы слишком подло с вашей стороны. – Куда как тише проговорил слепой брюнет, кладя и вторую руку поверх руки тетушки, явно стремившейся ответить нечто пылкое и многословное, словно уговаривая ее потерпеть до того момента, как они окажутся в окружении родных стен, которым – он свято верил в сие – абсолютно наплевать на семейные политически взгляды.